ДАМА Страница 12
На площадке мы никого не встретили - хоть в этом повезло. Муж соседкизаработал себе дармовой отдых в больнице Бусико, проехав по улицеФранциска Первого навстречу движению, и вот эта соседка прямо из себявыходит, если при встрече ее не спросить о здоровье мужа, а если спросишь- будет тараторить до ночи. Я вошла в квартиру первой и, как толькоКаравей переступил порог, тут же закрыла дверь. Он молча осмотрелся. Онявно не знал, куда ему деть себя в этой крохотной комнатке. Здесь онпоказался мне гораздо моложе и - как бы это сказать? - живее иестественнее, чем в агентстве.
Я достала из стенного шкафа белый костюм и заперлась в ванной. Яслышала, как Каравей ходит совсем рядом со мной, за стенкой. Раздеваясь, ясказала ему через дверь, что он может чего-нибудь выпить, бутылки стоят вшкафчике под окном. И еще спросила, успею ли я принять душ. Он не ответил.Я отказалась от этой затеи и лишь наскоро обтерлась рукавичкой.
Когда я вернулась в комнату уже одетая, причесанная, подмазанная, нобосая, он сидел на диване и разговаривал по телефону с Анитой. Он сказалей, что мы скоро приедем. Разговаривая, он разглядывал мой костюм. Я селана ручку кресла и стала надевать белые туфли, глядя ему прямо в глаза. Яне прочла в них ничего, кроме озабоченности.
Он разговаривал с Анитой, я знала, что это она, он говорил: "Да,Анита", "Нет, Анита", - теперь я уж и не помню точно, что он - ейрассказывал. Кажется - что я совсем не изменилась, да, совсем неизменилась, что я довольно высокая, да, худенькая, да, красивая, да, изагорелая, у меня светлые волосы, да, очень светлые, - одним словом, все вэтом роде, какие-то милые слова, которые и звучать должны были мило, ноего голос искажал их смысл. Он до сих пор стоит у меня в ушах: монотонныйголос прилежного судебного исполнителя. Каравей отвечал Аните на еевопросы, он терпеливо покорялся ее капризу. Она хотела, чтобы он описалменя, и он описывал. Вот Анита - она человек, а я, Дани Лонго, с таким жеуспехом могла бы быть стиральной машиной, выставленной для рекламы вуниверсальном магазине на Ратушной площади.
Он сказал еще одну вещь. О, он даже не попытался сделать это взавуалированной форме, чтобы не обидеть меня, а без всяких околичностейсообщил жене, что я стала еще более близорукой. Он просто точно описывалто, что видит, просто констатировал факты. Он еще добавил, что очкискрывают цвет моих глаз. Я рассмеялась. И даже сняла очки, чтобыпродемонстрировать ему глаза. Они не светло-голубые и переменчивые, словноморе, как у Аниты. Я помню, какие они бывали у нее, когда в кафесамообслуживания на улице Ла-Боэси она разрешала мне отнести вместе сосвоим и ее поднос. У меня же глаза темные, неподвижные, невыразительные,как унылая северная долина, и невидящие, стоит мне только снять очки.
И вот-то ли из-за своих глаз, то ли из-за того, что я вдруг поняла, чтодля этой воспитанной супружеской пары я всегда буду лишь темой дляоживления несколько нудного телефонного разговора, - но только, все ещепродолжая смеяться, я вдруг почувствовала глубокую грусть, я уже была сытавсем по горло, и мне захотелось, чтобы этот вечер был уже позади, чтобыКаравеи уже ушли на свой проклятый фестиваль рекламных фильмов и чтобы ихвообще не существовало, чтобы Аниты никогда не существовало, чтобы ониубирались к черту.