ДАМА Страница 13
Мы уехали. Послушавшись Каравея, я сунула в сумку ночную рубашку изубную щетку. По набережной Сены мы добрались до моста Отей. О чем-товспомнив, он, не доезжая до дома, остановился на какой-то улице, где быломного магазинов, поставив машину во втором ряду.
Он дал мне пятьдесят франков и сказал, что ни он, ни Анита никогда неужинают и, наверное, в доме для меня ничего не найдется поесть. Обладай яхоть капелькой юмора, я бы, наверное, расхохоталась, вспомнив своибредовые мечты об интимном ужине при рассеянном свете ламп и надутыхсквозняком шторах. Но вместо этого я густо покраснела. Я ответила, чтотоже не ужинаю, однако он не поверил и повторил: "Пожалуйста, прошу вас".
Он остался в машине, а я зашла в булочную и купила две бриоши и плиткушоколада. Он попросил меня также "заодно" забежать в аптеку и взять емулекарство. Пока аптекарь ставил штамп на рецепт, я прочла на коробочке сфлаконом, что это сердечные капли. Он устраивает голодовки, а чтобы непадать в обморок, взбадривает себя дигиталисом. Гениально!
В машине, пряча в бумажник сдачу, он, не глядя на меня, спросил, где якупила свой костюм. Он, видно, из тех мужей, которые не выносят, когдакто-то, кроме его жены, прилично одет. Я ответила, что получила егобесплатно, как сотрудница агентства, когда мы делали фотографии для одногоиз наших клиентов с улицы Фобур-Сент-Оноре. Он кивнул головой с такимвидом, словно подумал: "Ну конечно, я сразу догадался", - но, желая бытьлюбезным, сказал мне что-то вроде того, что для готового платья, мол,костюм очень недурен.
Я никогда раньше не бывала в Отее, в квартале Монморанси. Видимо, моенастроение окрашивало весь пейзаж, потому что этот фешенебельный парижскийквартал с нарядными чопорными улицами показался мне деревней, убежищем дляпровинциальных пенсионеров. Каравеи жили на Осиновой улице. Была здесь иЛиповая улица и, наверное, Каштановая. Дом Каравеев оказался именно таким,каким я его себе представляла: большой, красивый, окруженный цветниками.Был седьмой час. На листьях деревьев мелькали ослепительные солнечныеблики.
Помню, как мы подъехали, шум наших шагов в предвечерней тиши. В холле,облицованном красным кафелем, где на полу лежал большой ковер, на которомбыли изображены единороги, несмотря на то, что в окно пробивался дневнойсвет, горели все лампы. Каменная лестница вела на верхние этажи, на нижнейступеньке, прижимая к груди лысую куклу, стояла светловолосая маленькаядевочка в лакированных туфельках, в носочках - один из них сполз вниз - ив голубом бархатном платьице, отделанном кружевами. Она уставилась на меняничего не выражающим взглядом.
Я подошла к ней, досадуя на себя, что не умею относиться ко всемупросто, не усложняя. Наклонилась, чтобы поцеловать ее и поправить ейносочек. Она молча позволила мне это сделать. У нее были такие же большиеголубые глаза, как у Аниты. Я спросила, как ее зовут. Мишель Каравеи. Онапроизнесла "Клавей". Я спросила, сколько ей лет. "Тли года". Я вспомнила орозовом слонике, которого собиралась ей подарить, но он остался в карманепальто, а пальто я забыла дома.
Шеф сразу же пригласил меня пройти в большую комнату, которую я, всущности, потом почти не покидала. Кресла и кушетка обиты черной кожей,вся мебель темного дерева, стены заставлены книгами. Большая лампа сподставкой в виде лошади.