ДАМА Страница 14
Я сменила очки и попробовала машинку. Это был полупортативный"ремингтон" выпуска сороковых годов и к тому же еще с английскимрасположением шрифта. Но все же на нем можно было вполне прилично взятьшесть закладок, хотя Каравей сказал мне, что достаточно четырехэкземпляров. Он раскрыл дело Милкаби, вынул листки, исписанные бисернымпочерком (я никогда не могла понять, как этот здоровенный битюг ухитряетсяписать так мелко), и объяснил мне особо неразборчивые места. До фестиваляво дворце Шайо ему. Бог его знает для чего, надо повидаться с однимвладельцем типографии. Пожелав мне успеха, он добавил, что скоро придетАнита, и уехал.
Я принялась за работу.
Анита спустилась ко мне минут через тридцать. Ее светлые волосы былистянуты узлом на затылке, в руке она держала сигарету. "О, мы не виделисьцелую вечность, - сказала она, - как ты поживаешь, у меня чудовищнаямигрень", - и все это скороговоркой, буквально изучая меня с ног до головыс таким видом, словно кто-то принуждает ее к этому. Впрочем, она всегдатак разговаривала.
Она распахнула дверь в глубине комнаты и показала мне спальню,объяснив, что ее муж, когда поздно засиживается за работой, иногда спиттам. Я увидела огромную кровать, покрытую белым мехом, и на стенеувеличенную фотографию обнаженной Аниты, сидящей на подлокотнике кресла, -великолепно выполненная фотография, которая передавала даже пористостькожи. Я глупо рассмеялась. Она повернула фотографию, наклеенную надеревянный подрамник, лицевой стороной к стене и сказала, что Каравейоборудовал себе на чердаке любительскую фотолабораторию, но она - егоединственная модель. Говоря это, она распахнула другую дверь, околокровати, и показала мне облицованную черной плиткой ванную. Наши взглядына мгновение встретились, и я поняла, что все это ей до смерти неинтересно.
Я снова села за машинку. Пока я печатала, Анита положила на низкийстолик один прибор, принесла два ломтя ростбифа, фрукты и начатую бутылкувина. Она была в домашнем платье. Спросив, не нужно ли мне ещечего-нибудь, и не дождавшись ответа, она тоже пожелала успеха в работе,бросила "пока" и исчезла.
Спустя некоторое время она показалась в дверях, в черном атласномпальто, заколотом у шеи огромной брошью, и остановилась на пороге, держаза руку дочку. Сказала, что завезет девочку к своей матери, которая живетнеподалеку, на бульваре Сюше (я там когда-то бывала раза три), а потомвстретится с мужем в Шайо. Вернутся они рано, так как завтра улетают вШвейцарию, но если я устану, то мне совсем не обязательно их дожидаться. Ячувствовала, что, прежде чем уйти и оставить меня одну, она стараетсянайти какие-то дружеские слова, но не может. Я подошла к ним, чтобы лучшеразглядеть Мишель и пожелать крошке спокойной ночи. Уходя, девочканесколько раз оборачивалась и смотрела на меня. Она по-прежнему прижималак груди свою лысую куклу.
После этого я застрочила как пулемет. Раза два-три я курила, а так какя не люблю курить во время работы, то ходила с сигаретой по комнате иразглядывала корешки книг. На стене было нечто необычное ("Такого тыникогда не видела"), но притягательное: матовое стекло, примерно 30 на 40сантиметров, в позолоченной рамке, на которое вмонтированное в стенуустройство проецировало цветные слайды. Видимо, Каравей установил у себяодин из тех аппаратов, которые используют для рекламы в витринахмагазинов. Диапозитивы менялись каждую минуту. Я посмотрела несколькокадров: залитые солнцем рыбачьи деревушки, в воде отражаются лодки,выкрашенные в самые различные цвета. Как это называется, не знаю.Единственное, что я, несчастная идиотка, могу сказать, - так это то, чтоони были сделаны на пленке "Агфа-колор". Слишком давно я занимаюсь всейэтой штуковиной, чтобы по тону красного цвета не определить пленку.