ДАМА Страница 7
Почему я такая, не знаю. Может, оттого, что из моих двадцати шести летвосемнадцать мне надо было ходить строем в паре за остальными. А планы наканикулы или даже на воскресенье составляли за меня другие, и планы этивсегда были одинаковы: вместе с теми, у кого, как и у меня, за оградойприюта не было ни одной родной души на свете, я красила нашу часовню(кстати, я обожала красить), томилась с мячом под мышкой в пустом школьномдворе, а иногда меня возили в Рубе, где у Матушки, нашей настоятельницы,был брат аптекарь. Там я несколько дней сидела за кассой, и перед каждойедой мне давали какое-то укрепляющее средство в ампулах, затем за мнойприезжала Матушка и увозила обратно в приют.
Когда мне было шестнадцать лет, во время одной из таких поездок в Рубея что-то сделала или сказала, что огорчило ее, - не помню уже, в чем былодело, какой-то пустяк, а так как поезд, которым мы собирались вернуться,вот-вот должен был отойти, она решила отложить отъезд. Она угостила меня впивном баре мидиями, а потом мы отправились в кино. Шла картина "Бульварсумерек". Когда мы вышли из кино. Матушка просто была больна от стыда. Онавыбрала этот фильм потому, что в ее душе сохранилось незабываемоевпечатление от Глории Свенсон, когда та играла невинных девушек; она немогла даже предположить, что эта картина меньше чем за два часа познакомитменя со всеми мерзостями жизни, со всем, что так тщательно скрывалось отнас.
По дороге на вокзал (мы мчались как сумасшедшие, чтобы не опоздать напоследний поезд) я тоже плакала, но не от стыда, а от восхищения, мнойовладела какая-то упоительная грусть, я задыхалась от любви. Это былпервый фильм, который я видела в своей жизни, первый и самый прекрасный.Когда Глория стреляет в Уильяма Холдена и он под градом пуль, пошатываясь,идет к бассейну, когда Эрик фон Штрогейм снимает документальную ленту, аГлория спускается по лестнице, уверенная, что играет роль в новом фильме,я думала, что сейчас умру, тут же, прямо в кресле кинотеатра города Рубе.Нет, я не могу этого объяснить. Я была в них влюблена, я хотела быть на ихместе, на месте всех троих - и Холдена, и Штрогейма, и Глории Свенсон.Даже маленькая возлюбленная Холдена - и та мне нравилась. Я смотрела, какона прогуливается с ним в пустом павильоне среди декораций, и меняохватывала страстная и безнадежная мечта оказаться вдруг там, с ними, мнехотелось снова и снова смотреть этот фильм, смотреть без конца.
Матушка, сидя в поезде, утешала себя тем, что, мол, слава Богу, самоестрашное в этой отвратительной мерзости было все-таки недоговорено,показано намеками, которые, кстати, не дошли даже до нее, и уж я-тонаверняка не могла понять их. Но с тех пор как я живу в Париже, я смотрелаэтот фильм еще несколько раз и теперь знаю: как ни была я потрясена тогда,все-таки главное я уловила.
Вчера вечером, запечатывая те два письма, которые я отстукала намашинке, я решила, что пойду в кино. Наверное, так бы я и поступила, будьу меня хоть десятая доля того здравомыслия, какое мне порою приписывают,хотя и на этом далеко не уедешь. Я бы сняла телефонную трубку и наконец вкои-то веки не в последнюю минуту, а за несколько часов до сеансаподыскала себе компаньона. А тогда - уж я-то себя знаю, - даже если б наПариж сбросили водородную бомбу, я все равно не отступилась бы и ничего быне произошло.