АВТОМОБИЛЬ Страница 16
Шаньи. Черепичные крыши, огромные грузовики, растянувшиеся по обочинеперед дорожным ресторанчиком. До Шалона семнадцать километров.
Боже, как она могла этими глупыми рассуждениями, не стоящими выеденногояйца, вогнать себя в такую панику. Ну взять хотя бы Каравея. Неужели онадействительно верит в то, что он, каким-то чудом раньше времени вернувшисьиз Швейцарии, немедленно бросится в полицию и, таким образом, растрезвонитна весь свет, что среди его сотрудников есть преступники? Больше того,неужели она верит, что он решится раздуть эту историю, ведь Анита егозасмеет. Анита, конечно же, расхохоталась бы - ее реакция не могла бытьиной, - представив себе, как ее бедная трусливая совушка со скоростьютридцать километров в час мчится прожигать жизнь.
В сумасшедший дом. Только там ее место. Единственное, что ей угрожает,когда она вернется, - это услышать от Каравея: "Рад вас видеть, Дани, вычудесно выглядите, но, как вы сами прекрасно понимаете, если каждый измоих служащих будет пользоваться моей машиной по своему усмотрению, мнепридется купить целую колонну автомобилей". И выгонит ее. Нет, даже нетак. Просто он заставит ее дать объяснение или возместить издержки. Апотом любезно попросит покинуть агентство. И она уйдет, приняв предложениедругого агентства, которое каждый год приглашает ее к себе, и дажевыиграет от этого, так как там оклад больше. Вот и все, идиотка.
Жандарм знал ее фамилию. Он тоже утверждал, будто видел ее утром, натом же месте. Ну что ж, и этому должно быть какое-то объяснение. Если быона вела себя с ним и с тем маленьким испанцем на станции техобслуживаниякак нормальный человек, она уже получила бы это объяснение. Впрочем,сейчас она немножко пришла в себя и начинает кое о чем догадываться.Правда, пока еще не скажешь, что ей ясно все, абсолютно все, но то, о чемона уже догадалась, позволяет ей заключить, что тут нечего пугаться дажезайцу. Сейчас она испытывает только чувство стыда.
Подумаешь, к ней подошли, чуть повысили в разговоре тон, а она ужепотеряла голову от страха. Сказали снять очки - сняла. Она настолькоударилась в панику, что, наверное, скажи он ей снять не очки, а платье -она бы подчинилась. И стала бы плакать, да, да, и умолять его. Только наэто она и способна.
А ведь она умеет и огрызнуться, и постоять за себя, да еще как яростно,в этом она убеждалась не раз. Ей было всего тринадцать лет, когда она изовсех сил влепила звонкую пощечину монахине Мари де Ла Питье, котораялюбила направо и налево раздавать воспитанницам оплеухи. Да и Анита,которая ее за человека не считала, именно ей обязана самой крупнойвзбучкой, которую получала в своей жизни. Дани вышвырнула ее на лестничнуюплощадку вместе с ее сумкой, пальто и всеми остальными манатками. Потомона, конечно, плакала, плакала несколько дней подряд, но не из-за того,что избила Аниту, а совсем по иной причине, той, по которой, она поняла,она никогда уже не сможет быть сама собой, но об этих слезах никто, кроменее, не знал. Никто, кроме нее, не знал и того, что за какой-нибудь час,казалось бы, без всякой видимой причины она способна перейти отбезмятежного покоя к полнейшему отчаянию. Правда, и в этом отчаянии онавсегда помнила, что не должна терять веры в себя, что пройдет немноговремени - и она, как феникс, возродится из пепла. Она была убеждена, чтоте, кто ее знал, считали, что она замкнута, так как стесняется своейблизорукости, но тем не менее - девушка с характером.