АВТОМОБИЛЬ Страница 21
Часов в пять, побеседовав с бельгийскими туристами, которые, ксожалению, возвращались на родину, он сказал себе: на этот раз, милый мой,ты остался с носом и дело кончится тем, что тебе придется изувечитькакого-нибудь водителя грузовика, отца четверых детей, ведь перед тем, какчетырнадцатого утром он сядет в Марселе на теплоход, ему необходимопобывать в Кассисе, где у него есть один приятель-владелец гаража, жившийраньше в Меце, который мог бы снять его с мели. Сегодня одиннадцатое. Притаких темпах он доберется до Марселя не раньше конца месяца.
Тут ему пришла в голову одна мысль, не такая уж гениальная, скажемпрямо, но все же лучше, чем ничего: попытать счастья у дверейкакого-нибудь коллежа или лицея, когда оттуда повалят ученики. Он исходилнемало улиц, порядком сбив ноги, пока не сообразил, что уже началиськаникулы и школы опустели. Но ему все-таки удалось набрести на какие-токоммерческие курсы для девушек - там в ожидании толпились мамаши. Воттолько чемодан в руке был некстати. С ним он смахивал на приезжегодеревенщину.
Когда пташки выпорхнули, ему прямо в глаза светило солнце над фабричнойкрышей, поэтому он с трудом выбрал то, что искал. Это была блондинка,высокая, в теле, с вызывающе громкими голосом и смехом, со стянутымикожаным ремешком книжками под мышкой. Он сказал себе, что ей шестнадцатьлет, - из принципа, потому что чувствовал бы себя униженным, если бы далей меньше. Ну, вперед!.. Она шла в окружении подружек, и их число таяло накаждом перекрестке, где они, прежде чем расстаться, останавливались идолго болтали. Он узнал ее фамилию - Граншан, а чуть позже и имя -Доменика. Она заметила, что он идет за ними. Время от времени она кидалана него взгляд своих голубых глаз - он выдавал ее глупость, - затемпереводила его на чемодан.
У стадиона, на улице Гарибальди, она наконец осталась одна. Он схватилее за руку, сказал только: "Доменика, я ведь тоже человек, ты должна менявыслушать", - и тотчас отпустил ее, перепуганную до смерти, отошел и селна каменный бордюр, ограждавший футбольное поле. Не сразу, лишь черезполминуты она подошла к нему. Не глядя на нее, он сказал, что уже давнолюбит ее и одновременно ненавидит, что над ним смеялись из-за нее, и вотон подрался, потерял работу и, перед тем как уехать, просто не может -даже если она тоже поднимет его на смех - не сказать ей, что онпочувствовал в ту минуту, когда впервые увидел ее, - ну и прочую белибердув том же духе. Потом он взглянул на нее: она стояла растерянная, спунцовыми щеками, но уже без страха в глазах, а он, похлопывая ладонью побордюру рядом с собой - приглашая ее присесть, - спрашивал себя, сколько унее при себе денег или сколько она сможет достать и сколько времени у негоуйдет на то, чтобы завладеть ими.
У нее оказалось две бумажки по десять франков и еще пятифранковаямонета - своего рода талисман - в кармашке блейзера. Она отдала их ему тричаса спустя, в подъезде своего дома, унылого, пропахшего супом с капустой,она тихонько плакала, называла его Жоржем - так он ей представился, - онанеумело целовала его сжатыми, солеными от слез губами, у него былоощущение, что это убийство, и он злился на себя за то, что этоубийство-всего из-за каких-то двух тысяч старыми, он обещал ей, чтоникогда не уедет и будет ждать ее завтра в полдень у какого-то тампамятника, да, конечно же, он знает, где он. Когда она, поднявшись полестнице, в последний раз обернула к нему свою физиономию несчастнойидиотки, верящей в счастье, он про себя выругался: какого черта, ему тоженикто не делал подарков, его подонок-отец тоже всю жизнь держал его матьза дуру, а ведь она как-никак была его мать, разве нет? И вообще, ну ихвсех к дьяволу.