АВТОМОБИЛЬ Страница 8
- Я не заплатила за бензин, - сказала дама.
Он уже не помнил, сколько она ему должна, и назвал цену наугад. Онапротянула ему пятидесятифранковую бумажку. Он не мог отпустить ее так, темболее при девочке, но слова не шли ему на ум. Дама повязала головукосынкой, включила габаритные огни. Ее била дрожь. Не глядя на него, онасказала:
- А все-таки сегодня утром это была не я.
Голос ее звучал глухо, напряженно, в нем слышалась мольба.
И в то же мгновение, глядя на нее, он понял, что, конечно же, именно ееон видел сегодня на рассвете. Но какое это имело значение теперь? И онответил:
- Право, я уже не знаю. Может, я и ошибся. Каждый может ошибиться.
Она, должно быть, почувствовала, что он и сам не верит тому, чтоговорит. За его спиной Миэтта крикнула по-баскски, что его уже три разавызывали по телефону на место какой-то аварии.
- Что она говорит?
- А-а, ничего особенного. Вы сможете с повязкой вести машину?
Она кивнула головой. Мануэль протянул ей в дверцу руку и тихо,скороговоркой сказал:
- Прошу вас, попрощайтесь со мной по-хорошему, это ради моей дочки,ведь она смотрит на нас.
Дама повернулась к девочке, которая неподвижно стояла в несколькихшагах от них, под фонарями, в своем фартучке в красную клетку, с грязнымиколенками. Мануэль был потрясен тем, как быстро эта женщина все поняла ивложила свою правую руку в его. Но еще больше его потрясла внезапная,впервые увиденная им на ее лице улыбка. Она ему улыбалась. Улыбалась, хотяее бил озноб. Мануэлю очень захотелось сказать ей в благодарность что-тонеобыкновенное, что-нибудь очень хорошее, чтобы снять неприятный осадок отэтой нелепой истории, но он не смог ничего придумать, кроме одного:
- Ее зовут Морин.
Дама нажала на акселератор, выехала с дорожки и повернула в сторонуСолье. Мануэль сделал несколько шагов к шоссе, чтобы подольше не терять извиду два удаляющихся слепящих красных огня. Морин подошла к нему, он взялее на руки и сказал:
- Видишь огоньки? Вон они, видишь? Ну так вот, они не горели, и ихпочинил Мануэль, твой папа!
Рука у нее не болела, вообще ничего не болело, все в ней словнооцепенело. Ей было холодно, очень холодно в машине с откинутым верхом, иот этого она тоже цепенела. Она смотрела прямо перед собой, на самый яркийучасток освещенного фарами пространства, чуть впереди той мглистой полосы,где сами фары уже тонули во мраке ночи. Когда появлялись встречные машины,ей приходилось тратить полсекунды на то, чтобы переключиться на ближнийсвет, и эти полсекунды она удерживала руль только тяжестью своейзабинтованной левой руки. Она ехала осторожно, но упорно не снижаласкорости. Стрелка спидометра все время держалась около сорока миль, вовсяком случае, она касалась большой металлической цифры "четыре". Пока онане замедлила ход, еще ничего не потеряно. Руль не поворачивался ни найоту. Париж понемногу уходил все дальше и дальше, и вообще было слишкомхолодно, чтобы раздумывать, и это хорошо.
А уж она-то знала, что значит терять. Вы считаете, что любите кого-тоили дорожите чем-то, и вот в одно мгновение, когда едва успеваешьпочувствовать, что стрелка отклонилась от "четверки", ощутить усталость,вздохнуть, сказать себе: "Я не способна ни к кому привязаться, не способнапо-настоящему увлечься кем-то", - как дверь вдруг захлопывается, вымечетесь по улицам, и, сколько бы вы потом ни обливались горючими слезами,как бы долгими месяцами ни пытались вычеркнуть это из своей памяти, выпотеряли, потеряли, потеряли.