ОЧКИ Страница 23
Вечером Анита позвонила мне. Мне кажется, она была пьяна и находиласьБог весть в каком злачном месте. Она сказала: "Дани, дорогая Дани, этодело прошлое, я знаю, ты не виновата, не будем больше ссориться, не думай,что я уже не друг тебе", - и еще что-то в этом роде. Я, естественно,залила слезами всю свою комнату, я смотрела на себя с отвращением, как нарастаявшую конфету. Анита дала мне слово, что скоро мы снова встретимся,помиримся, не тая обид друг на друга, что она мне подарит на Рождествоогромный флакон наших любимых духов - мы употребляем одинаковые духи,потому что, когда мне было двадцать лет, я брала ее духи, - что мы вместепойдем в "Олимпию" слушать Беко, а потом поужинаем в японском ресторане наМонпарнасе, что то перемирие, объявленное в мае, или же Компьенскоеперемирие, подписанное в вагоне в Ретонде, по сравнению с нашим будетвыглядеть просто жалким.
И все-таки самым жалким было то, что в течение последующих двух неделькаждый Божий вечер, кроме рождественского, когда, я знала, она непременнобудет со своей маленькой дочкой, я мчалась домой, отказываясь от всехприглашений, боясь прозевать ее звонок. Но я так и не увидела ее допятницы 10 июля, короче - до того вечера, когда ее муж привез меня к нимработать.
Кстати, почему он привез меня к себе? Чтобы на всю ночь отрезать меняот мира и потом иметь возможность утверждать, будто я была не в кварталеМонморанси, а на автостраде N_6. Каждая деталь усиливала мои подозрения.Меня заставили сидеть в доме одну с девяти часов вечера до двух ночи, заэто время они вдвоем могли сделать все, что им угодно. Анита ничего незабыла, ничего не простила, как раз наоборот. Сейчас она мстит мне за тумайскую ночь тем, что...
Бред!
Так чем же? Не могла же она застрелить человека специально для того,чтобы пришить мне убийство! И еще признаться во всем мужу, чтобы он помогей отомстить мне за то, что когда-то, когда нам было по двадцать лет, онапровела ночь в моей комнате с двумя подвыпившими собутыльниками, длякоторых она была просто жалкой игрушкой, а я, имея достаточно влияния нанее, чтобы удержать ее от этого, убежала из дома куда глаза глядят.
И снова слезы вдруг набежали мне на глаза, они текли так безудержно,что я не видела дороги. Я твердила себе: можешь плакать, плакать сколькоугодно, но ты виновата, это правда, ты оставила ее с ними одну, а онавыпила и бравировала - да, ты же знаешь, что она бравировала именно передтобой, - ты могла бы силой заставить ее уйти, образумить этих разнузданныхмолодчиков, позвать, наконец, на помощь соседей, в общем, что угодно, а тывместо этого удрала, да еще считала, что ведешь себя как порядочнаядевушка, как непорочный лучезарный ангел, оказавшийся среди свиней. ДаниЛонго, ты умеешь только лить слезы и кичиться своей чистой совестью, но тыпросто Иуда, пожираемый страхом. А ведь если ты считала себя ее подругой,ты была за нее в ответе, разве не так? О да, ты заслуживаешь наказания,самого сурового наказания...
"Остановись, - приказала мне Матушка, - остановись".
У самого Марселя я съехала на обочину и выключила мотор. Надо немногоприйти в себя. Часы на приборном щитке показывали половину второго. Чтобыдобраться до грузовой автостанции, мне, возможно, придется пересечь весьгород, а Жан Ле Гевен, конечно, уже уехал.