ОЧКИ Страница 37
Позже, когда я снова поставила машину перед домом, погруженным во мраки тишину, зазвонил телефон. Я стояла у аппарата, прислонясь к стене,закрыв глаза и левой рукой прижимая к себе ружье, надеясь, что это - мойпоследний шанс спастись от безумия. Я протянула руку и сняла трубку.Женский голос сказал:
- Женева на линии. Говорите.
Я поблагодарила. Я еще была способна произносить слова. Потом яуслышала другой голос, это ответила гостиница "Во Риваж". Я спросила, усебя ли мадам Каравей. Да, у себя. Зазвучал третий голос - живой,удивленный и дружелюбный, - голос Аниты. И тут у меня снова полились изглаз слезы, мною овладела надежда - а может быть, лишь страстное желаниеобрести надежду - с неведомой мне дотоле силой.
Я разговаривала с Анитой так, как говорила бы с ней до того, как попалав этот дом, и даже больше, как давным-давно, когда нам было по двадцатьлет, до той майской ночи, когда она тоже была на грани безумия, а я дажене попыталась помочь ей, до того раннего майского утра, когда я,вернувшись домой, застала ее отрезвевшей, сломленной отвращением, впервыев жизни рыдающей при мне, а я отказалась признать себя хоть чуть-чутьвиноватой в том, что произошло. "Ну почему же ты меня бросила? - твердилаона без конца как заклинание, - почему ты меня бросила?" У меня не хватиломужества даже слушать это, и я, избив ее, чтобы она замолчала, вышвырнулаза дверь.
Я начала рассказывать Аните, которая не понимала из моего рассказа нислова и заставляла меня по три раза повторять одно и то же, что, послетого как я печатала у нее в квартале Монморанси, я уехала,воспользовавшись ее "тендербердом". "Чем-чем?" Она не знала, что этотакое, она даже не могла по телефону разобрать это слово. Единственное,что она слышала хорошо, это мои рыдания, и все время спрашивала: "Божемой. Дани, где ты? Что с тобой. Дани?" Она не видела меня после нашейссоры в кафе на площади Оперы в сочельник. Она никогда не жила в кварталеМонморанси. "Боже мой, Дани, это какая-то шутка? Скажи мне, что это шутка.Ты же прекрасно знаешь, где я живу". Она живет на авеню Моцарта, авенюМ-О-Ц-А-Р-Т-А, да и вообще, если бы Мишель Каравей привел меня к нимпечатать на машинке, она бы меня увидела, она бы об этом знала. "Умоляютебя, Дани, скажи мне, что происходит".
Мне кажется, что сквозь слезы, сквозь икоту, которая не давала мнеговорить, я засмеялась. Да, засмеялась, это был смех, хотя и несколькостранный. Теперь уже она была потрясена, она кричала: "Алло! Алло! - и яслышала ее прерывистое дыхание на том конце провода.
- Дани, где ты? Боже мой, умоляю, скажи хотя бы, где ты?
- В Вильневе-лез-Авиньон, Анита, послушай, я тебе все объясню, неволнуйся, мне кажется, все обойдется, я...
- Где ты, повтори, где?
- В Вильневе-лез-Авиньон, департамент Воклюз. В одном доме.
- Боже мой, но как... Дани, в каком доме? С кем ты? Как ты узнала, чтоя в Женеве?
- Наверное, слышала на работе. Сама не знаю. Наверное слышала.
- Скажи, есть кто-нибудь рядом с тобой, передай ему трубку.
- Нет, никого нет.
- Боже мой, но ты же не можешь оставаться одна в таком состоянии! Я непонимаю. Дани, я ничего не понимаю.
Я почувствовала, что теперь плачет и она. Я попыталась ее успокоить,сказала, что, после того как я услышала ее голос, мне стало легче. Она мнеответила, что Мишель Каравей с минуты на минуту вернется в гостиницу, ончто-нибудь придумает, как мне помочь, они мне позвонят. Может быть, онаприлетит ко мне самолетом. Она взяла с меня слово, что я никуда не уйду ибуду ждать их звонка. У меня и в мыслях не было ждать кого бы то ни было,но я все же пообещала ей не уходить и, когда повесила трубку, с истиннымоблегчением вспомнила, что Анита от волнения даже не спросила у меня номертелефона, куда мне звонить, и не будет знать, как меня найти.