ОЧКИ Страница 39
Да, я сама знаю, все это похоже на меня.
Но кто же такой Морис Коб? Почему он не пробуждает во мне никакихвоспоминаний, если уж сейчас я готова согласиться, что все это произошло вдействительности? На одной из фотографий, которые я нашла наверху иразорвала, на мне блузка, которую я не ношу уже года два. Значит, МорисКоб знал меня уже давно. Вероятно, я была в его доме не один раз - об этомсвидетельствуют мои вещи, которые я здесь оставила, об этом говориласветловолосая девушка, что живет напротив. И потом, если я разрешала этомучеловеку фотографировать меня в таком виде, значит, у нас были близкиеотношения, и это нельзя так просто выкинуть из головы, вычеркнуть изжизни. Нет, я ничего не понимаю.
Но что, собственно говоря, я должна понять? Я знаю, что существуетболезнь-безумие. Я знаю, что такие больные не осознают, что они потерялиразум. Вот и все. Мои знания ограничиваются чтением по диагонали женскогожурнала да философским курсом лицея, который уже давным-давно выветрилсяиз моей головы. Я не в силах объяснить себе, путем какой аберрации япришла к таким выводам, но, во всяком случае, то, как я представляю себевсе, наверное, не так уж далеко от истины.
Кто такой Морис Коб?
Надо встать, зажечь повсюду свет и тщательно осмотреть дом.
Я подошла к окну. Раздвинула шторы. И вдруг почувствовала себя ещеболее уязвимой: я оставила ружье на диване. Какая нелепость, кто можетпоявиться здесь в такой поздний час? На дворе уже почти ночь, светлаяночь, которую кое-где прорезают мирные огоньки. Впрочем, кто меня ищет?Только я сама. Цюрих. Все вокруг белое. Вот так-то. Тогда я тоже хотелаумереть. Я сказала доктору: "Убейте меня, прошу вас, убейте". Он этого несделал. Если в течение многих лет живешь с уверенностью, что тыпреступник, то в конце концов привыкнешь к этой мысли и теряешь разум.Наверное, в этом все дело.
Когда умерла Матушка, меня оповестили слишком поздно, и я опоздала напохороны, а одна из монахинь сказала мне: "Ведь надо было предупредить идругих бывших воспитанниц, вы же не единственная". В тот день я пересталабыть единственной для Матушки и никогда уже не была единственной ни длякого. А ведь я могла бы стать единственной для одного маленького мальчика.Не знаю почему - врачи мне ничего не сказали, - но я всегда была уверена,что ребенок, которого я носила в себе, был мальчик. Я храню его образ всвоем сердце, как будто он продолжает жить. Сейчас ему три года и пятьмесяцев. Он должен был родиться в марте. У него черные глаза отца, егорот, его манера смеяться, мои светлые волосы и широкий просвет между двумяпередними верхними зубами, как у меня. Я знаю его походку, манеруговорить, и я продолжаю, все время продолжаю его убивать.
Я не могу больше оставаться одна.
Надо выйти отсюда, убежать из этого дома. Мой костюм совсем грязный. Язаберу свое пальто, которое должен привезти Жан Ле Гевен. Пальто прикроетгрязь. Я присвою эту машину, я поеду прямо к итальянской или испанскойгранице, я удеру из Франции и, воспользовавшись оставшимися у меняденьгами, уеду как можно дальше... Надо ополоснуть лицо холодной водой...Матушка была права, мне следовало забрать из банка все деньги и сразуудрать. Матушка всегда права. Сейчас я была бы уже далеко от всего этого.Который час? Мои часы стоят. Надо причесаться.